riyah

📝 Оригинальный текст записи

Сегодня хочу поделиться историей. Она произошла сегодня, но началась ещё летом 2022 года.

Вопреки внешним обстоятельствам я всё‑таки решился пройти обследование в военном госпитале. Успел буквально минута в минуту. В очереди я заметил знакомого человека в военной форме — девушку, служившую в части, с которой я начинал свой путь в армии.

Сначала я её не узнал: лицо было залито слезами, взгляд — пустой и уставший.

Немного предыстории.

Когда я только призвался, я попал в очень молодой коллектив. Многие были вчерашними студентами, кто‑то совсем юный. Тогда царила полная неразбериха: никто особо не смотрел ни на биографии, ни на навыки — нужно было просто закрыть вакантные места. Честно говоря, спустя четыре года ситуация изменилась не так уж сильно.

Коллектив был большим: молодые офицеры, простые матросы. По возрасту я был старше почти всех, кроме командира — он был примерно моего возраста. Многие приехали из других городов и сёл, и мне искренне хотелось помогать новым коллегам: с жильём, с бытом, с самыми простыми вещами. Один из них даже какое‑то время жил у меня.

Когда я освоился в работе и начал заступать на боевые дежурства, для меня стало важным знать свой состав и формировать рабочие смены. Мы все учились на ходу, но главным был результат и безопасность. Люди разные — к каждому нужен был подход. Не через приказы, а через понимание.

Среди моих подчинённых была и та самая девушка. Всё, что я знал о ней поначалу: она выходила из Мариуполя в составе группы, путь был тяжёлым. Поэтому я относился к ней и к тем ребятам особенно мягко. Но довольно быстро стало заметно: её состояние значительно тяжелее, чем у остальных. Я узнал, что её муж находится в плену.

В то время у меня было много знакомых волонтёров, достаточно влиятельных. Многие вопросы решались звонком. Видя её подавленность, я решил помочь — хотя бы узнать что‑то о нём. Мне удалось подтвердить, что он жив и официально числится в списках пленных. Я искренне подумал, что это хорошая новость.

Но она отреагировала почти безразлично.

Позже, изучив её дело глубже, я узнал, что она уже в третий раз была замужем. Все её браки — с военными — закончились драмой, и нередко с насилием, причём инициатором была она. Мне было её жаль. Я пытался поддерживать её, сглаживать углы — в том числе потому, что она должна была выполнять боевые задачи, а заменить её было некем.

В разговорах она признавалась, что не знает, чего хочет от жизни. Единственное, что понимала точно — она не хочет быть в армии. Возможно, возвращение в деревню было бы для неё спасением, но уволиться она не могла.

При этом, зная, что её муж в плену, я видел её беспорядочную личную жизнь. Это не моё дело — но мне было больно за того парня, который там, и ничего об этом не знает. Стало очевидно: для неё это не имело значения.

Многие относились к ней агрессивно, не понимая, насколько у неё нестабильное состояние. Я, по крайней мере, не допускал, чтобы у неё было оружие на моих сменах. От неё часто звучали слова о том, что жизнь для неё ничего не значит. Эти слова задели меня особенно — в войне они звучат опасно и глупо одновременно.

Я недолго служил в той части и позже перешёл туда, где мог применить свои морские гражданские навыки. До последнего я пытался поддерживать всех, но её — особенно.

Через год мне сообщили, что она попала в аварию: вместе с очередным случайным мужчиной на скорости около 170 км/ч они влетели в столб. Это уже было не в моей зоне ответственности — у неё был свой командир. Но её прежние слова о бессмысленности жизни снова всплыли у меня в голове.

И вот — спустя четыре года — я снова увидел её в госпитале. В форме. Я подошёл и спросил, как она. Чёткого ответа не получил. Она узнала меня первой, но избегала взгляда. Рядом были молодые ребята, сопровождавшие её к врачу — меня они узнали сразу.

Десяти минут общения хватило, чтобы понять: стало только хуже. Ей нужна была помощь психолога ещё тогда, а сейчас — скорее психотерапевта. Я сказал ей несколько слов поддержки — и меня вызвали на приём.

Когда я вышел, её уже не было.

Я знаю номер её командира, мог бы позвонить и настоять на помощи. Но меня об этом не просили. И, честно говоря, её состояние говорит ещё и о другом — она сама ничего не хочет менять. Это её право.

Находясь в госпитале и видя десятки, сотни искалеченных людей, такое отношение к жизни кажется мне циничным и эгоистичным.

Когда‑то я попытался помочь. Но если человек не просит, а лишь манипулирует ради внимания — любая помощь будет обесценена.
гда-то я уже пытался. Не формально, не для галочки — по-настоящему.
Я слушал, искал возможности, звонил, узнавал, брал на себя больше, чем должен был.
Но с годами я понял простую и неприятную вещь:
если человек не просит о помощи, а лишь требует внимания — любая помощь будет обесценена.

Иногда мы путаем сострадание с обязанностью спасать.
Но спасение без запроса превращается в насилие — над собой и над другим.
Человек имеет право не хотеть меняться.
Имеет право не ценить жизнь.
Даже если это больно видеть.

Я больше не беру на себя то, что мне не принадлежит.
Не потому что стал черствым, а потому что научился уважать границы — и свои, и чужие.
Иногда самый честный выбор — остановиться.

Note translated in assistance with AI.
Today I want to share a story. It happened today, but it began back in the summer of 2022.

Despite everything happening around me, I finally decided to go through medical examinations at a military hospital. I arrived exactly on time. While waiting in line, I noticed a familiar face in uniform — a woman who once served in the unit where my military service began.

At first, I didn’t recognize her. Her face was filled with tears, her eyes empty and exhausted.

A bit of background.

When I was first drafted, I ended up in a very young unit. Many had just graduated from university, some were barely adults. Back then, there was chaos — no one really paid attention to biographies or skills; vacant positions simply had to be filled. To be honest, four years later, not much has changed.

The unit was large: young officers, ordinary sailors. I was older than almost everyone, except for the commander, who was about my age. Many came from other towns and villages, and I genuinely wanted to help my new colleagues — with housing, daily life, basic things. One of them even lived at my place for a while.

Once I settled into my role and began standing combat duty, it became important for me to truly know my people and build working shifts. We were all learning, but results and safety mattered most. Everyone was different — each person required understanding, not orders.

That woman was among my personnel. At first, all I knew was that she had escaped Mariupol as part of a group. The journey had been hard, so I treated her and the others gently. But it soon became clear that her condition was much worse than the rest. I learned that her husband was in captivity.

At the time, I knew many volunteers with influence. Some issues could be solved with a phone call. Seeing her state, I decided to help — at least to find out something about him. I managed to confirm that he was alive and officially listed as a prisoner. I truly believed this was good news.

She reacted with indifference.

Later, after learning more about her case, I discovered this was her third marriage. All her husbands were military men, and none of the marriages survived. There was a lot of drama and even violence — often initiated by her. I felt sorry for her. I tried to support her, to smooth things out — partly because she still had to perform her duties, and there was no one to replace her.

In conversations, she admitted she didn’t know what she wanted from life. The only thing she knew for sure was that she didn’t want to be in the army. Returning to her village might have saved her, but leaving wasn’t an option.

At the same time, knowing her husband was in captivity, I saw how chaotic her personal life was. It wasn’t my business — but I felt pain for the man who was imprisoned and unaware of it all. It became clear that it didn’t matter to her.

Many treated her aggressively, unable to see how unstable she was. At the very least, I made sure she never had a weapon during my shifts. She often said her life meant nothing. Those words affected me deeply — during war, they are both foolish and dangerous.

I didn’t serve long in that unit and later moved to a position closer to the sea, where I could use my civilian skills. Until the very end, I tried to support everyone — her especially.

A year later, I was told she had been in a car accident. Together with another random man, they crashed into a pole at around 170 km/h. It was no longer my responsibility — she had her own commander. But her words about life being meaningless stayed with me.

Four years later, I saw her again in the hospital. In uniform. I asked how she was. There was no clear answer. She recognized me first but avoided my gaze. Young soldiers accompanying her seemed to recognize me immediately.

Ten minutes were enough to understand: things had only gotten worse. She needed a psychologist back then; now, probably a psychotherapist. I said a few words of support — and was called in by the doctor.

When I came out, she was gone.

I know her commander’s number. I could have asked him to intervene. But no one asked me. And honestly, her condition also shows something else — she doesn’t want to change anything. That is her right.

Standing in a hospital among dozens, hundreds of broken people, such an attitude toward life feels cynical and selfish.

I tried to help once. But when a person doesn’t ask for help and only manipulates for attention, any help will inevitably be devalued.
Being in a military hospital, among dozens and hundreds of broken bodies,
I felt especially sharply how cynical the phrase
“I don’t care whether I live or not” can sound.

In a place where people cling to every breath,
indifference to life stops being just a personal tragedy —
it becomes painful noise.

I am not a judge.
But I know one thing for certain:
help imposed on someone who is not ready to accept it does not heal — it only creates an illusion of care.
Once, I already tried.
And if a person does not want to move toward life,
no external voice can take that step for them.

Sometimes responsibility is not intervention —
but knowing when to step back.

📝 Оригинальный текст записи

Приветствую вас, дорогие читатели.

Сегодня будет история об одном далёком лете. Но сперва — несколько слов о настоящем.

Уже больше месяца я не читаю новости. Совсем. Ни городские, ни глобальные. За это время, по большому счёту, ничего не изменилось — кроме привычного роста цен на всё и уже ставших обыденными отключений электроэнергии.

Одно важное впечатление от поездки в горы: большая часть людей, которых я там видел, словно из другого мира. Не просто без войны — в их мире в целом всё хорошо. Есть деньги, свои заботы и проблемы, совершенно не связанные с тем, чем живут обычные люди.

Пока у меня есть отпуск, я хочу сделать несколько важных для себя вещей: сдать кровь в донорский центр, собрать одежду, которой не пользуюсь. В моём гардеробе сейчас больше военной формы, чем обычных вещей, но есть и то, что я уже никогда не надену. Лучше поделиться этим и освободить место — возможно, для чего-то нового.

Помимо того, что я всё чаще разговариваю со своими котами (и они, надо признать, всё охотнее отвечают), сегодня я буквально отдал им свой ужин. Я хотел приготовить что-то вроде шницеля, но без панировки — коты приняли за меня иное решение.

А теперь ближе к делу. Летняя ночная история.

В почти школьном возрасте каждое лето мы с разными компаниями молодых людей выбирались на неделю или меньше к морю, в курортную Затоку. Помню это, как сейчас: я за рулём своей первой машины, которую дал отец; нас пятеро парней; открытые окна, радио на полной громкости и дорога к морю. С собой — минимум вещей, зато много закуски и дешёвого алкоголя.

Затока стоит прямо на берегу моря. Коттеджи, старые советские базы отдыха — в одной из таких мы и поселились. Сейчас эта зона полностью закрыта для туристов: там почти никого нет, кроме нескольких местных жителей и сотен бродячих собак, живущих среди территорий, разрушенных ракетными ударами.

Тогда комфорт был неважен. Ни кондиционер, ни телевизор — только кровать и близость к морю, магазину и, конечно, ночным дискотекам, которыми славилось это место.

Вечером по приезде мы сразу отпраздновали заселение, встретили знакомых и ещё больше увеличили компанию. Проснулись лишь после обеда следующего дня — в самый солнцепёк. С головной болью и почти без сил поплелись на пляж. Большая компания молодых людей не выбивалась из общей картины — таких там было много. Все приезжие, из разных уголков Украины и других стран.

Так продолжалось несколько дней подряд. Это был конец лета: световой день заметно сокращался, и мы уходили с пляжа всё раньше — обгоревшие, уставшие, но довольные.

Конечно, в такие места ездят не только ради моря, но и ради курортных романов. Скажу сразу: из всех поездок всё заканчивалось одинаково — никаких «побед» ни у кого. Алкоголя было столько, что знакомиться на дискотеках было попросту некому, а в таком состоянии — и невозможно. Зато разговоров всегда было больше, чем действий.

Эта поездка не стала исключением. Более того, совершенно случайно она пришлась на мой день рождения. Я всегда куда-то уезжал в это время, и здесь это был идеальный повод — и совсем рядом.

Мой день рождения начался после полуночи. Мы праздновали компанией из десяти человек. Кто-то остался в домике — устал и не мог идти дальше. Это были последние дни перед отъездом. Я не хотел много пить — был за рулём, да и хотелось веселья, а не забвения.

Ближе к четырём утра, когда мы возвращались к домикам через центральную аллею, полную баров, музыки и дискотек, я увидел, как огромный мужчина тащит женщину за волосы, кричит на неё и явно собирается ударить. Мне это категорически не понравилось, и я решил вмешаться.

На моё замечание мужчина отреагировал — отпустил женщину. Но она не убежала, а осталась рядом, пока он кому-то звонил. Вскоре меня и мою компанию окружила толпа.

Скажу сразу: я не знал, что это был хозяин одного из заведений, который «воспитывал» свою проститутку. Мне просто стало её жаль. В итоге он её не тронул, но эти люди пользуются «уважением», и я его нарушил. А значит — нужно было принимать последствия.

Двое из нашей компании побежали будить остальных в домике, хотя это уже не имело значения. На центральной аллее стояли шесть человек, окружённые плотным кольцом, а вокруг — зеваки, просто смотрящие.

От меня потребовали извинений за вмешательство. Я отказался. Тогда сказали собрать тех, кто может постоять за себя, и готовиться к последствиям.

Минут через пятнадцать вокруг собралась большая толпа — людям хотелось зрелища. Те двое, что побежали в домик, так и не вернулись, позвонив и сказав, что остальных не будет. Мы остались одни.

Женщина, которую я хотел защитить, просто ушла. Я спросил, всё ли с ней в порядке, и услышал короткое: «Всё хорошо. Это не ваше дело». Я помню, как она исчезала в толпе, а кольцо вокруг нас становилось всё плотнее.

По счастливой случайности кто-то вызвал полицию. Ехала она долго. Мы около часа держались, не реагируя на провокации. Рассвет был уже близко, а людям всё ещё нужно было шоу.

В какой-то момент из толпы вышли двое крепких мужчин, подошли ко мне, спросили, что происходит. Узнав, они достали удостоверения народных депутатов. Но толпе было всё равно, кого бить. Им сказали убрать удостоверения — иначе они будут залиты кровью.

По странному стечению обстоятельств кто-то из них быстро позвонил в Киев. И только после этого наконец дали команду полиции приехать и развести всех по углам.

Добавлю от себя: с тех пор мало что изменилось. Многие проблемы у нас до сих пор решаются не по закону, а по знакомству и телефонному звонку.

В этой истории чудом никто не пострадал, хотя угрозы звучали вполне конкретные — «твоя голова будет как арбуз».

Мораль проста: меня не просили, я вмешался и мог серьёзно пострадать. Мне просто повезло. Никто и не собирался благодарить.

Иногда действительно стоит сначала спросить, нужна ли помощь, прежде чем вмешиваться.

Note translated in assistance with AI.
Today I want to tell a story about a distant summer. But first, a few words about the present.

For more than a month now, I haven’t been reading the news at all — neither local nor global. In essence, nothing has changed since then, except for the familiar rise in prices and the already routine power outages.

One strong impression from my trip to the mountains: most of the people I saw there seemed to come from another world. Not just a world without war — but a world where, overall, everything is fine. They have money, their own worries and problems, completely unrelated to the reality ordinary people live in.

While I still have my leave, I want to do a few important things for myself: donate blood, sort through clothes I no longer wear. My wardrobe now contains more military uniforms than civilian clothes, but there are things I will never wear again. It’s better to share them and make space — perhaps for something new.

Besides the fact that I talk more and more with my cats (and they increasingly respond in kind), today I literally gave them my dinner. I wanted to make something like a schnitzel, just without breading — the cats made a different decision for me.

Now to the point. A summer night story.

When I was almost school-aged, every summer we would go with different groups of young people to the sea, to the resort town of Zatoka, for a week or less. I remember it clearly: I was driving my first car, given to me by my father; five guys inside; windows open, radio blasting, heading toward the sea. We took very few вещей, but plenty of snacks and cheap alcohol.

Zatoka lies right on the seashore. Cottages, old Soviet holiday bases — we stayed at one of them. Today, this area is completely closed to tourists: almost no one is there except a few locals and hundreds of stray dogs living among territories destroyed by missile strikes.

Back then, comfort didn’t matter. No air conditioning, no television — just a bed and proximity to the sea, shops, and, of course, night discos, for which the place was famous.

On the evening of our arrival, we celebrated immediately, met some acquaintances, and expanded our group even more. We only woke up after noon the next day, right in the scorching sun. With headaches and barely any energy, we went to the beach. A large group of young people didn’t stand out — there were many like us, all visitors from different parts of Ukraine and other countries.

This went on for several days. It was the end of summer: daylight grew shorter, and we left the beach earlier and earlier — sunburned, exhausted, but satisfied.

Of course, people went there not only for the sea but also for resort romances. I’ll say in advance: all such trips ended the same way — no “victories” for anyone. There was so much alcohol that there was simply no one to meet at the discos, and in that state, it was impossible anyway. There were always more conversations than actions.

This trip was no exception. And, by coincidence, it fell on my birthday. I always escaped somewhere for it, and this time it was the perfect excuse — and very close to home.

My birthday began after midnight. We celebrated with a group of ten people. Some stayed behind in the house — too tired to continue. These were the last days before departure. I didn’t want to drink much — I was driving, and I wanted joy, not oblivion.

Closer to four in the morning, while walking back to our houses along the central alley filled with bars, music, and discos, I saw a huge man dragging a woman by the hair, shouting at her, clearly about to hit her. I didn’t like it at all, and I intervened.

After my remark, the man let her go. But she didn’t run away — she stayed nearby while he made a phone call. Soon my group and I were surrounded by a crowd.

I didn’t know then that he was the owner of one of the establishments, scolding his prostitute. I simply felt sorry for her. He didn’t hurt her, but these people command a certain “respect,” and I had violated it — which meant consequences.

Two of my friends ran to wake the others at the house, though it no longer mattered. Six of us stood on the central alley, surrounded by a tightening ring of people, while others simply watched.

They demanded that I apologize for interfering. I refused. Then they told us to gather anyone who could stand up for themselves and prepare for what would follow.

About fifteen minutes later, a large crowd had gathered — people wanted a spectacle. The two who ran never returned, calling to say the others wouldn’t come. We were on our own.

The woman I wanted to protect simply left. I asked if she was okay and heard a short reply: “I’m fine. It’s none of your business.” I remember her disappearing into the crowd as the circle around us grew tighter.

By sheer luck, someone had called the police. They took a long time to arrive. For about an hour, we held our ground, ignoring provocations. Dawn was near, and people still wanted entertainment.

At some point, two large men stepped out of the crowd, approached me, and asked what was happening. After hearing the story, they showed parliamentary IDs. But the crowd didn’t care who they beat. They were told to put the IDs away — or they would be covered in blood.

By another coincidence, one of them quickly called Kyiv. Only then did an order finally come for the police to arrive and disperse everyone.

I’ll add this: little has changed since then. Many problems here are still solved not by law, but by connections and phone calls.

Miraculously, no one was hurt, though the threats were very real.

The moral is simple: no one asked me to intervene. I did — and I could have been seriously hurt. I was just lucky. No one was going to thank me.

Sometimes it’s worth asking first whether help is needed before stepping in.